вот время ползет трамваем,
стекает под кожу прошлое,
а твое прикосновение к моей коже
все также немного тревожно.
мы думаем, зря сломали
замок на двери подъезда -
можно было бы стоять часами,
спиной в батарею греться.
теперь хлопают, шаркают, ходят -
не дают насмотреться напиться,
ворчат недовольно, завистью
перекашивая изнутри лица.
и ведь правы - всё скоро закончится -
летом прятаться неактуально,
а ходить по улицам за руки
так пошло и так банально.
Снежная пыль,
Грязь, ненависть в городах.
Люди с котомками.
Дети орущие.
Ждущие женщины.
Зря ждущие.
Всё. Точка.
Всё давно было:
Граф, революция,
Поэт, которого чернь убила;
Париж, чужие улицы,
Сладкая боль под сердцем,
Когда вдруг,
В большевистской газете
Впечатано слово “Герцен”…
А глаза у неё всё такие же.
Манжеты, кружева, улыбка
В которой грусть.
И сладкий привкус имени
На давно уже ломаном русском.
Книга моего детства,
Когда-то белая, пахнущая дальними странами,
Теперь старухой на полке,
Не хрустит, все разболтано, расчитано,
Пожелтело, крошится под пальцами,
Пахнет пылью, годами одиночества,
Хранит всё те же истории,
По-прежнему верно верит мне.
В душно-пыльном утреннем городе
Твои шаги, каблучками,
Дробят шатающися тени
Подслеповатых домов.
Этот звук смешивается
С запахом раннего кофе,
Приправой из легкой грусти
Мешает мне быть легким,
Ставит знаки вопроса
В предложении моего смысла,
Усмехается парадоксальному
Устройству жизни.
Я не логичен,
Не трагичен,
Не добр не зол
Не аутентичен.
Я — точка отсчета
В светлое завтра,
Ноль без палочки,
Тишина перед боем,
Начало координат от
Пятна на обоях.
Я превращаю зло в добро
И наоборот.
Я тот, кому всё равно
Открыт или закрыт рот,
Звучит или застыл крик,
Ребёнок перед ним
Или старик.
Меня называют
Разными именами,
Но никто не зовёт.
Я — Бог из машины,
Который машины убьёт.
Я — ты, я — я, я — он,
Я — письмо из ниоткуда,
Которое принёс почтальон.