Кошка под самосвалом
— …Знаешь, что чувствует кошка попадая под машину? – Спросил я её и сам ответил – Все свои девять жизней.
Мы сидели в летнем кафе посреди города и, казалось, что жизнь течет вокруг нас, как вода огибает ветки плакучей ивы.
Она совсем не изменилась. Лишь в лице появилась взрослость, да еще немного поправилась, наддала в бёдрах, впрочем, это ей шло и делало еще более привлекательной.
— Еще чашку кофе, пожалуйста, - сказал я, едва удержавшись чтобы не произнести просьбу по-английски – шесть лет жизни за границей давали себя знать. Многие вывески на русском казались теперь причудливыми, слова смешными и неповоротливо длинными.
Она сидела напротив и рассматривала меня. Выросла моя девочка. Выросла. Семь лет разницы теперь почти не чувствуются. Мне – 35, ей 28. Семь лет разницы – божье число. Взрослая замужняя дама. Моя девочка. Темно каштановые, почти черные когда-то волосы она перекрасила в русый, почти соломенный цвет и я все никак не мог к этому привыкнуть. Из-за этих волос все происходящее казалось нереальным, походило на сон. Я никак не мог сложить в голове прошлое и настояще. Шесть лет, в течении которых я ее не видел сидели занозой. Не вырвать. Заноза начинала гнить, было больно.
— Ну и какие у тебя планы? – спросила она помешивая ложечкой кофе-глиссе в маленькой изящной чашечке.
— Не знаю… Жить есть где – это главное. Мне кажется я просто соскучился. Соскучился по этому городу, тебе, своим родителям, друзьям. По этой грязной старой реке. Даже по этим глупым прохожим…
— Почему это они глупые? – она улыбнулась и лучше бы этого не делала. Я и так с трудом сдерживал воспоминания, а теперь просто таки нырнул в прошлое – полупрозрачные картинки мелькали, я смотрел на мир будто сквозь них, от чего все реальные предметы расплывались, как сквозь матовое стекло. Это придавало прошлому контрастность и силу. Мне показалось, что еще немного и я начну чувствовать запахи.
— Глупые… Потому что… Не знаю почему. Все люди глупые – это аксиома. Даже гении – глупые. Просто в чем-то одном они – гении.
— Один ты умный?
— Я – глупый вдвойне. И слабый вдвойне.
— Ой, Миша… – Вздохнула она грустно. – Слишком уж ты зациклен на проблемах силы и слабости.
Я пожал плечами.
— Ты же знаешь, с некоторых пор не могу быть слабым – слишком дорого обходится.
Она оглянулась куда-то за спину, на звук роликовых коньков. Роллер прыгнул со ступенек, увернулся от спешащего прохожего и, резко повернув, скрылся за углом.
— Круто… Всегда мечтала научиться.
— Как у тебя с мужем? – спросил я.
— Тебе правда интересно?
— Да. Я надеюсь, что все плохо.
— Все хорошо.
— Насколько хорошо?
Теперь пожала плечами она.
— Зашел бы в гости, пообщались бы…
Я усмехнулся. Подумалось от чего-то, что в жизни бывают зеркальные ситуации. Когда женился я, были те же проблемы, но наоборот. Жена ее ненавидела. Ревновала дико. И она естествено к нам не ходила. Теперь замужем она. Я уже три года как развелся – прошлое окончательно подточило мою жизнь, брак развалился, цели к которым я стремился показались мне пустыми. Но я так же, как она в свое время мою бывшую жену, не могу видеть ее мужа, потому что каждый раз я мысленно представляю, как она ему отдается и мне делается… даже не больно… нет. Это чувство можно сравнить с тотальной безъисходностью. Отхожу потом неделю: проститутки, похожие на нее; водка, танцы до упаду.
Все начиналось в мае, теплом, ласковом, полном распустившейся сирени и ощущения тепла. Мне было двадцать три, ей – шестнадцать…
Хотя нет, все началось еще четырьмя годами раньше. Мне было… Сколько же мне было? Девятнадцать? Да, пожалуй. Ей тогда было всего двенадцать и я пригласил ее к себе на день рождения. Была компания моих друзей, мы веселились, орали песни, танцевали. Я пригласил ее танцевать и мы первый раз, будто в шутку, поцеловались. Даже не поцеловались, а просто прикоснулись губами друг к другу. Этот поцелуй я помню до сих пор. Хотя прошло уже шестнадцать лет. Тогда я понял – это судьба. И первый раз испугался. Испугался той неотвратимости с которой некто, там наверху, пишет наши жизни, и когда строчки наползают одна на другую случается то, что случается. Строчки не должны наползать друг на друга если они из одной чернильницы…
Потом прошло целых четыре года, прежде чем наступило то лето. В течении эти четырех лет мы встречались довольно часто, я пытался воспитывать её, делился своими взглядами на жизнь. Иногда мы спорили, чаще она просто слушала мой или мой с друзьями треп о земном и вечном. Я смотрел на ее улыбку, лицо, и ловил себя на мысли, что мне хочется смотреть в него всегда. Не то чтобы она была красавицей, хотя была мила, но… Нет, словами этого не объяснить, чтобы это понять и прочувствовать надо быть мной. Не знаю, что она чувствовала, но той весной , в мае… Да именно в мае, гуляя в Ботаническом саду мы, попав под дождь, спрятались под деревьями. Я сел на какую-то корягу, посадил ее на колени. Так мы сидели и молчали. Хотя нет – я кричал. Я орал внутри себя: «Ну почему!? Почему ты моя сестра?! Почему все так!?!?»
Мы сидели обнявшись может быть час. Почти не шевелясь. А потом молча поднялись и стали спускаться вниз по склону к Днепру, будто ничего не произошло. Но оба понимали – всё уже произошло. Остальное произойдет раньше или позже.
Может быть все дело в том, что мы не росли вместе и друг друга не воспринимали как брат и сестра? То есть мы знали, конечно, что мы брат и сестра, но впервые по настоящему начали общаться в тот день рождения. По-сути мои первые девятнадцать лет жизни прошли без нее.
Потом было целых четыре месяца полного счастья. Родители ничего не знали, прохожие ничего не ведали, весь город был наш. Мы ходили и целовались у всех на виду. Мы любили друг друга тайком от родителей, и открыто перед всем миром. Тогда я понял, что такое счастье прикосновения, счастье быть рядом, счастье разделять на двоих каждый миг этого мира. Если я скажу что мы были одним целым, то совсем не совру. Может быть здесь дело в том, что у нас общий отец и добрая половина генетического кода совпадает? Совпадают характеры, эмоции, предпочтения. Совпадают настолько, что все что ты даешь - нужно, а все что хочешь найти - всегда под рукой. Так река заполняет русло, повторяя мельчайшие его изгибы…
Река… Странно что мне пришло в голову именно это сравнение…
Наша трагедия случилась в августе. Её мама узнала каким-то образом о наших отношениях… Хотя, надо было быть слепой, чтобы не понять всё глядя на наши пьяные от счастья лица. Особенно после часовых поцелуев в подъезде, когда я провожал ее домой.
Так вот, её мама позвонила моей матери и всё рассказала. Моя мама… Моя мама отреагировала истерикой с попыткой суицида. Не помню называла ли она меня извращенцем или как-то еще… Я вообще мало что помню из-за шока. Помню только, что неведомо как мы (я мама и мой отчим) оказались в квартире у ее подруги, которая маму успокаивала и я почему-то все отрицал, наверное из страха, что мама умрет. Меня заставили позвонить маме сестры, зачем-то. Я что-то врал и продолжал всё отрицать… Вот все что я помню. Несколько часов у меня будто вырезало из памяти и я, как ни стараюсь, не могу припомнить, что именно говорил и что делал. Да и не хочу вспоминать.
Потом меня вырубило. Месяцев пять ничего не чувствовал – должно быть сработал какой-то защитный механизм, какое-то устройство в моей больной голове, и я перестал чувствовать эмоции. В те пять с лишним месяцев не было ни радостей ни печалей. Я наблюдал мир существуя как бы вне его. Зачем-то поступил в театральную студию. Надо сказать это здорово изменило мою жизнь, хотя я поступал, опять же, просто от пустоты и желания себя хоть чем-нибудь занять.
В отношениях с моей девочкой, как я про себя её всё еще называл, произошли изменения. Я ловил себя на мысли, что боюсь видеться с ней, – мне казалось, что все окружающие знают, что она моя сестра. Когда мы шли обнявшись по Крещатику, я ждал, что все вокруг обернутся и начнут показывать на нас пальцами. Это походило на сумасшествие. Я старался скорее уйти домой, чем причинял ей боль, я терял её, терял себя, даже не пытаясь спастись. Но самое печальное - я терял нас . Терял, пока наконец…
Как же это было? Помню это было в метро…
Она чувствовала эту агонию наверное в сто раз сильнее чем я. Помню: сквозняк метро, полу-пустая платформа, губы, страсть, нежность и страх, что все вокруг знают, что увидит кто-то из друзей, знакомых или не приведи Господь, родителей. Страх до пота. До отвращения к самому себе.
Тогда в метро я первый раз оттолкнул ее губы и сказал, что не поеду к ней домой, и вообще нам больше не нужно видеться так . Меня не остановили даже слезы, меня не остановила даже моя любовь. Я старался убить эту любовь, потому что не мог жить в постоянном страхе.
Говоря по-простому – я струсил и предал. Испугался, и предал свою любовь.
Я ненавидел себя, маму, общество, мир, всю вселенную, за то что она создала нас такими, с нашими глупыми правилами, за то, что у меня не было сил сказать: «Да хоть всем миром на себя руки наложите – я люблю её!»
— Помнишь, лестницу возле музея Ленина? – спросил я сам не знаю зачем.
— Я все помню, - нахмурилась она. – Но мы же договорились.
— Да… Договорились. Знаешь у Бродского:
Я сижу у окна. За окном осина.
Я любил немногих. Однако - сильно.
Я сижу у окна. Я помыл посуду.
Я был счастлив здесь, и уже не буду…
— Это про тебя?
— Это про нас.
— Ох, Миша… Ну почему бы тебе не…
— Что?
— Ну.. не найти себе девушку? Не жениться?
— Мариночка, знаешь, когда Макаревича спросили, был ли он женат он ответил: «Я там был». Вот и я там тоже был. Поверь – ничего интересного.
— Значит человек неподходящий попался.
— Человек как раз попался подходящий. Но я.. . I don’t really match anybody.
— Слушай, говори по-русски, а то я начну по-немецки.
— Я неделю в стране, имей совесть. Я там русский-то слышал только пару часов в неделю. У меня в голове – каша.
Потом, когда я уже четвертый год жил заграницей, все рухнуло. Она написала мне письмо следующего содержания: «Я люблю тебя как брата…» Клянусь, я понял, что чувствует парашутист, когда не срабатывает запаска – он чувствует глобальное одиночество глядя на бешенно вращающияся высотомер сквозь веки зажмуренных от тоски глаз.
Я тогда погадал на машине. Меня научила этому бывшая жена. Разгоняешься до ста шестидесяти и уходишь на Don Valley Highway – извилистый как горная дорога. Если пройдешь через все Торонто не улетев с обрыва – желание сбудется, просто потому что ты будешь жив. Я остался жив, но желание не сбылось.
Впрочем, я её понял. Боль, любовь урывками всё это время, пока я был женат, чувство одиночества и заброшенности, а ведь ей уже двадцать пять и хочется «прибиться к берегу» и родить ребенка. Могут ли быть дети у нас – большой вопрос и повод для медицинского консилиума. Она боится вновь испытать эту боль, она не верит мне, потому что я опять могу оказаться слабым, и пойти на поводу у родителей, прохожих, кажется даже у голубей в парке…
Она поступила так, как я поступил в свое время – убила любовь. Загнала любовь, желание, страсть в самый дальний угол, в маленькую комнатку и посадила на большой амбарный замок. Зажала ушки пытаясь не слышать, как ломятся в дверь чувства.
Нет слез… Никто не плачет. Тишина, покой и «пусть никто не уйдет обиженным» от «золотого шара» нашего подсознания.
Теперь после шести лет разлуки (ненавижу это слово, но сказать «расставание» - будет не точно, а «в течении которых мы не виделись» - слишком длинно) мы сидим в кафе и я смотрю как она ложечкой теребит свой кофе. Эту привычку я помню уже лет двенадцать, а еще много других: рука отбрасывающая волосы, какие-то фразочки, междометия.
Впрочем, надо отдать должное времени, её жизни в Европе и случившейся затем семейной жизни – появилось много новых мелочей в поведении – вероятно что-то от мужа, что-то от новых друзей. Осталось слишком мало моего. Того, что я действительно ценил, вспоминал постоянно и от этого мне сейчас делалось не по себе. Я чувствовал, что потерял ее, потерял окончательно и не может случиться ничего, что опять связало бы нас так, как мы были связаны тогда, в самом начале. Я пытался заставить себя смотреть на нее, как на свою сестру, но не мог – она никогда не была для меня сестрой. Другом, любимой, кем угодно, но только не сестрой.
— Как у тебя на работе?
— Нормально. Мне нравится. Коллектив хороший.
— Не разочаровалась после Швейцарии?
— Нет, знаешь, ты был прав – «лучше быть патрицием маленького королевства, чем плебеем большой империи».
— Это не я – это Юлий Цезарь, кажется.
— Ну, значит прав Юлий Ц езарь. Кстати – у меня есть замечательная подруга. Хочешь познакомлю ?
— На тебя похожа?
— Слушай, прекрати, а то я уйду. – Она дотронулась до моей руки и я не удержался, отдернул.
— Не трогай.
— Миша, ты больной. Тебе к врачу надо.
— Ага… Я, Мариночка, заболел лет эдак шестнадцать назад. С тех пор и болею.
Некоторое время она смотрела на меня, и я не выдержал этого взгляда, отвел глаза, начал рассматривать прохожих. Подошел официант, аккуратно поставил передо мной заказанную чашку кофе и поспешил к влюбленной парочке, занявшей столик в углу.
— Солнце, ну ничего уже нельзя изменить. Ты ведь сам не хочешь что-то менять, потому что боишься.
— Господи, ну почему ты уверена что я чего-то боюсь? А если нет? Если мне уже плевать на родных, на весь мир, который почему-то отвратительно жаждет лишить меня моей любви, на…
— На меня тоже ? Я ведь не просто вышла за муж – я действительнор люблю Сережу. Да и тебе он нравится, ты же мне сам сказал.
— Слушай, а ты ведь ни капельки меня не любишь.
— Я люблю тебя как брата. Я же тебе уже сказала. И давай закроем эту тему.
— Fuck . Ладно, давай закроем эту тему…
— Вот и хорошо…
— Сколько у тебя еще времени?
Она посмотрела на золотые часики, оплетавшие косичкой тонкое запястье.
— Минут сорок еще есть.
— А потом?
— Потом к косметичке надо и домой, ужин отовить – Сергей с работы обычно приходит поздно, как раз успею.
— Ты стала хорошо готовить.
— Откуда ты знаешь?
— Помню твою жаренную картошку.
— Какую картошку?
— Ту которой ты меня угощала. Была суббота, июль, мы сидели у тебя на кухне и ты меня кормила картошкой. Мамы твоей дома не было, поэтому ты ее сама пожарила.
— Надо же… Я забыла.
— А я нет. Короче – в той картошке был потенциал.
— Спасибочки! - Она рассмеялась. - Ты приходи к нам на обед в это воскреснье. Я приготовлю… Что-нибудь особенное.
— Вот как? Фаршированную рыбу?
— Нет, её я готовить не умею. Дедушка говорил, что бабушка умела готовить её сказочно.
— Моя бабушка или твоя бабушка?
— У нас бабушка и дедушка одни и те же. – Она улыбнулась.
— Вот видишь – и в этом мы совпадаем. – Так что - учись готовить фаршированную рыбу. Научишься – я твой. Прийду на обед с бутылкой 12 летнего коньяка. Ты пьешь коньяк?
— Нет. Я пью Мартини.
— Ну почему все женщины любят Мартини? Почему не B aileys, например?
— Я и B aileys люблю. Так что приноси, будем пить B aileys.
— Окей. Заметано… Заметано – надо же какое слово смешное. Кажется я начал потихоньку вспоминать родной язык.
Ме не видились месяцев семь, а потом наступила весна. Весна следующего года. Было 28 апреля – её день рождения. Я хотел её увидеть каждой клеточкой своего тела и души. В то же время, я не хотел опять спать с ней. Я боялся, себя и своих чувств, с отчаянием (какой же я был молодой дурак!) понимая, что это правда - «есть женщины как наркотик, с которого не соскочить».
Я пригласил её погулять на Лысую гору. Теперь, думаю, я все же надеялся, боясь себе в этом сознаться, что у нас что-то произойдет иначе зачем я выбрал столь уединенное место для той воскресной встречи? Мог бы пригласить её на Крещатик в кафе. Может быть, случайным образом, даже в это, где мы спустя столько лет сидим, и она что-то лепечет про мужа, работу, планы, а я её совсем не слышу, думаю о своем, о нашем прошлом. Впрочем, если бы тогда я набрался глупости и пригласил её в это кафе, мы бы сейчас здесь не сидели это точно. Тогда я просто хотел забраться подальше от посторонних глаз, что бы никто не показывал пальцами.
Лес на Лысой горе удивителен в самом конце апреля. Яркое Солнце, столбами света пробивающееся через неуспевшие сомкнуться, клейкие листочки, дымка испарений от влажной еще земли, уходящие то вверх то вниз, извивающиеся по склонам оврагов уединенные тропинки. Сразу начинаешь верить в леших, русалок, тайные подземелья и прочее.
Мы гуляли не прикасаясь к друг другу. Болтали о чем-то и этот разговор походил на ложь. Забрались на самый верх, на поляну, и я одолжил ей свой свитер – не смотря на весеннюю прохладу она пришла в тоненьком черном платье, сквозь которое была видна даже ямка на ее копчике. Я всё читал в её глазах, но из последних сил держал дистанцию. Меня трясло. Казалось расслаблюсь хоть на секунду и от нестерпимого мучительного желания, нежности, любви, страха, и стыда застучат зубы. Погревшись под Солнышком какое-то время, мы начали спускаться назад по тропинке, и наши руки всретились. Встретились… А могли бы они не встретиться, вот в чем вопрос?
То что было дальше… Наверное именно так тайфун сносит тростниковые бараки каких-нибудь малазийцев.
Очнулся я через минут десять, когда все закончилось. Хорошо хоть у нас хватило совести сойти с тропинки.
Я понял тогда, что ничего не смогу изменить, точно так же как понял это пятью годами раньше, когда ей было еще двенадцать и я первый раз прикоснулся к её губам. Единственное чего я не понял – невозможно убежать от самого себя. И еще… Я не услышал, что в мою дверь постучался Выбор.
— Ты меня совсем не слушаешь. – Она нахмурилась. – О чем я сейчас рассказывала?
Я попался, но нужно было оправдываться и мой мозг лихорадочно отматывал «короткую» память на одну минуту назад. Меня научила этому прошлая семейная жизнь – даже если ты слушал невнимательно – всегда можешь заставить свой мозг промотать «пленку» чуть назад – все равно все записано – и, таким образом, создать впечатление, что слушал внимательно каждое слово.
— Ты рассказывала… – Я неожиданно почувствовал, как глупо сейчас буду выглядеть. – Ты… Слушай, прости меня, я задумался.
Она рассмеялась.
— Ой, Мишенька, ты совсем не изменился! И о чем же ты задумался так сильно?
— Как мне тебя соблазнить. – Я улыбнулся.
— Даже не думай. К тому же…
— Мы договаривались.
— Вот именно. Ты все понимаешь!
— Ага… – Я смял салфетку и бросил ее в пустую чашку из-под кофе. – Слушай, а поехали со мной?
— Куда?
— На Кубу… – Я «сделал» лицо, но не выдержал и расхохотался.
— Антикиллер. – Улыбнулась Маринка. - Знаю, смотрела. Мне не понравилось.
— Мужское кино. Фильму уже пять лет… почти шесть, а я смотрю его по два раза в год. Причем, ничего особенного, но почему-то тянет пересмотреть. Чем-то он на меня похож. Или я на него.
— Чем же?
— Человек, который потерял всё.
— Ну, «теряя всё ты обретаешь свободу». Кто это сказал?
— Не знаю.
— Ты.
— Правда? Когда?
— Ты работал на бульваре Шевченко. Я к тебе приехала, в обед. Я поссорилась тогда со своим этим…
— Я помню. – Я действительно вспомнил, как говорил эту фразу. Ничего более пафосного в тот момент придумать не мог. Молодой дурак , нашел же тогда чем девочку успокоить!
Странно, что за все эти годы ни одну ночь мы не провели вместе. Все было как-то мимолетно, на бегу… Думаю, что ей как женщине это доставляло боль. Женщина всегда стремится к надежности, постоянству, оседлости, достатку: «мой дом, мой мужчина, мой ребенок, моё дерево, моя семья…»
Что же – теперь у нее почти все это есть. Она выглядит почти счастливой. Или мне кажется?
На что я надеюсь? Что это? Просто желание до тяжести внизу живота, роковая страсть, любовь до того самого гроба? Я не знаю… Дни мелькали, сменялись годами и я перестал отвечать себе на этот вопрос. Были моменты когда мне казалось, что вместе мы бы не ужились, что кроме кровати, которая нас вязывала так… сильно… как может быть никого в этом мире, больше ничего и нет. А может быть через секс мы сублимировали, но только в обратную сторону то, что мы в свое время недолюбили, недоспали, недожили, недо… Сплошное «недо»… Ощущение, что нищего водят по роскошному магазину и говорят: «видишь, если бы ты в школе хорошо учился и был послушным – всё это было бы твоим».
— Так ты прийдешь в это воскресенье? Мы вполне серьезно тебя приглашаем.
— Ты приготовишь фаршированную рыбу? – спросил я чтобы что-нибудь спросить, неотреагировав на «мы».
— Если придешь – приготовлю. Сегодня – вторник. У меня есть почти неделя чтобы научиться.
— И все это ради того, чтобы я пришел?
— Да. Мне нетрудно ради тебя научиться готовить даже фаршированную рыбу.
Я внимательно посмотрел ей в глаза. Ореховые с прозеленью. Волосы были покрашены искусно и пожалуй только глаза выдавали в ней шатенку. Родные как мир глаза…
В этом городе каждая улица помнит наши шаги, парки и деревья хранят наше дыхание, старая река хранит нашу боль. Каждый раз когда я буду гулять здесь со своими детьми и своей стареющей женой, я буду вспоминать тебя. Я всегда буду думать, как могло бы быть если бы у меня хватило решимости любить тебя. И не буду находить ответа. Жизнь – единственная вещь, которую невозможно переписать начисто. Возможно когда-то я сумею себя простить, но я никогда не смогу забыть твою любовь ко мне.
— Твой Сережа, вообще, знает про нас?
— Да. Знает.
— И он не возражает, чтобы я пришел к вам домой?
— Ну, это же все было в прошлом. Сейчас ты просто мой брат. Я тебя очень люблю. Он знает, как я к тебе отношусь… Он у меня вообще – все понимает.
— Значит морду мне бить не будут. Уже хлеб. – Я нашел в себе силы улыбнуться. Никогда до этого не знал, как это: «искать силы, чтобы улыбнуться» - вот еще один жизненный опыт, монетка в копилку судьбы.
— Нет. Тебя будут кормить фаршированной рыбой, поить коньяком с B aileys, а потом ты нам будешь играть на гитаре.
— У вас есть гитара?
— Нет, но ты возьмешь свою. Правда?
— Возьму. – Мне внезапно стало хорошо и тепло, просто так, без всякой причины. – Сто лет не играл на гитаре. Будет повод.
— Вот и замечательно. – она взглянула мельком на часики и потянулясь к сумке. – Мне пора бежать Мишенька. В воскресенье мы ждем тебя в два часа. Не опаздывай.
Она поднялась, чмокнула меня в нос на миг задержавшись на нем губами и, перекинув сумочку через плечо, пошла вниз по Прорезной. Солнце ласкало ей плечи, ветер развевал подол стильного тонкого сарафана и её длинные волосы, казались на ярком Солнце почти седыми. Ни разу не оглянувшись она свернула на Крещатик, а я еще долго сидел уставившить на угол дома за которым она исчезла. Мне казалось, что она что-то забыла и вот вот вернется, смеясь.
25-26 февраля 2004 года
Торонто